Приветствую Вас Гость | RSS

Южноуральский Биограф

Среда, 19.12.2018, 01:14
Главная » Файлы » Рассказы из жизни

Илья Ткачев. КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ - (3)
31.07.2013, 14:29

НОЧНОЙ СТОРОЖ

 В одном колхозе на конном дворе был ночной сторож. Эту должность занимал старик лет под семьдесят по имени Курбан-бабай.

Сторожит себе старик каждую ночь, колхозу помогает, и зарплата идёт к пенсии. Неподалёку от конного двора стоял магазин сельпо, в нём продавали продовольственные, промышленные товары и водку. У магазина охраны не было. А зачем? На конном дворе есть ведь сторож, в случае чего услышит и сообщит куда надо…

Однажды вечером, как и всегда, продавец закрыла магазин, опломбировала его и ушла домой. Но в этот день в магазин завезли много разного товара, продуктов и водки. Дело было ранней весной. Часа в два-три ночи к магазину подкатила автомашина, сошли с неё трое мужчин, открыли запоры, погрузили в машину что надо и уехали.

Сторож Курбан-бабай с конного двора всё это видел, а номер машины и не запомнил.

Утром продавец пришла и, обнаружив, что магазин подломан и снята пломба, подняла шум. Пришли из сельпо товарищи, вызвали милицию, началось расследование.

Из магазина похитили много разных товаров. Милиционер и следователь стали расспрашивать: может, кто и видел, как подломали магазин? Кого ни спросят, им отвечают: не видели. Тогда обратились к Курбан-бабаю, сторожу конного двора. А он отвечает:

– Как же, товарищ начальник, я видел, как трое на автомашине грузили там разный шара-бара и водку. Погрузили и уехали. Я думал, что хозяин пришел – они так спокойно, не торопясь, работали. Так что видел своими глазами. А вот номер-то машины я и не приметил.

– Ну, раз видел, то поехали с нами в район, в прокуратуру, – скомандовал следователь.

Старику деваться было некуда, поехал с ними в район за сорок километров. Следователь там записал его показания, как было дело, и отпустил старика домой.

И начались у него мученья. Если видел – так отвечай! Два-три раза в месяц его вызвали в прокуратуру к следователю, присылая повестку. Курбан-бабай где пешком, где на попутной машине всё ездил туда, а там каждый раз записывают всё по-новому его показания.

Измучился старик за всё лето, а ему повестки явиться в прокуратуру шлют и шлют. Наконец, всё дело прикрыли за неимением ответчиков. Дед облегчённо вздохнул и стал дальше работать на конном дворе.

Через год-полтора этот же магазин снова обокрали. Милиция и следователь опять к Курбан-бабаю.

– Не видел ли, кто подломал магазин? – спрашивают его.

А Курбан-бабай им отвечает:

– Товарищ начальник! Я хоть, возможно, и видел – но не видел. Нет уж дудки! Я больше вам ничего не скажу. Мне пришлось в прошлый раз хлебнуть горя из-за того, что видел, как магазин подломали, а в этом году я ничего не знаю. Вот вам и весь мой сказ, сынок.

Что ж, следователь так никого и не нашёл виновных и закрыл дело. А в магазин приняли охранника, на том и успокоилось.

А в другом колхозе наняли сторожа, чувашина по национальности, охранять строящийся клуб. Охраняет он неделю, вторую, дело идёт, как и должно быть.

В один прекрасный день к клубу подвезли десять штук брёвен, плотники уложить их не успели, оставили на ночь. Тогда прораб-строитель наказывает сторожу Василию Ивановичу:

– Вот лежат десять штук бревен, чтобы все были целы до утра.

– Ладно, – отвечает сторож начальнику-прорабу, – всё будет в порядке.

Пришла ночь. Василий Иванович продал пять бревен из этой кучи и сидит себе преспокойно. Утром раньше всех пришел на работу прораб, смотрит: из десяти пяти бревен нет. Куда же они могли деться? Подозвал к  себе сторожа Василия Ивановича и спрашивает его:

– Вчера здесь лежало десять брёвен?

– Десять, десять, товарищ начальник, – подтверждает сторож.

– А сейчас сколько осталось, пять?

– Да, пять.

– А где же ещё пять брёвен?

Сторож, недолго думая, вдруг показывает прорабу оставшиеся бревна и говорит:

– Вот пять!

Бригадир разозлился, начинает расспрашивать снова.

– Здесь вчера лежало десять бревен?

– Десять, товарищ начальник.

– А сейчас осталось пять?

– Да пять.

– А где же ещё пять брёвен?

Сторож снова показывает на оставшиеся пять брёвен и говорит ему:

– Да вот же эти пять брёвен! Что вам ещё надо? Все в целости, а вы с меня тут спрашиваете…

Так прораб ничего от сторожа толком не добился, с тем и ушел на объект. Но со сторожем пришлось расстаться. 

ДЕЛЕГАТ НА СЪЕЗД 

В годы коллективизации в Москве 15 февраля 1933 года прошел первый съезд колхозников. На этот Съезд из колхозов посылали делегатов. Особое значение придавалось у нас в Башкирии народам местной национальности, башкирам. Так, из колхоза «Мурзаш» был направлен делегатом на съезд Сайфулла Ибрагимов. Сайфулла был хороший работник в колхозе, вышел в ударники – вот и избрали его как лучшего на съезд. Выдали ему денег на дорогу и другие расходы, и он отправился в Москву.

Где и когда он бывал? За свои 45 лет он даже дальше города Стерлитамака и дороги-то не знал. А тут выпала такая честь – в Москву! Сайфулла был человек неграмотный, еле-еле мог расписаться. Вначале, было, растерялся мужик, но потом его уговорили, и он поехал.

Пробыл он в Москве недели две, возвратился домой в родной колхоз и работает себе в колхозе с удвоенной энергией.

А в деревне товарищи его все расспрашивают: как съездил, как Москва? А он больше отмалчивается – был, мол, в Москве и всё. Председатель колхоза говорит ему, чтобы он выступил на собрании перед колхозниками и рассказал, что видел на съезде и в Москве?

Сайфулла никогда не выступал перед народом – страшновато ему. Но председатель подбадривает:

– Не бойся! Всё будет в порядке. Расскажи, как знаешь, что видел, вот и всё.

Сайфулла согласился, но попросил не обижаться, если что не так скажет.

В скором времени в клубе, который разместился в бывшей мечети, собрали общее собрание колхозников.  Избрали президиум, в том числе и Сайфуллу – членом. Сел он на почетное место в президиуме, аж дыхание у него перехватило. На собрании решались текущие вопросы в колхозе, и, наконец, председатель собрания, он же председатель колхоза, предоставил слово делегату съезда товарищу Ибрагимову Сайфулле. В зале тишина.

Сайфулла вышел на трибуну, вначале волновался, а потом собрался с мыслями и начал своё выступление.

– Вот что, дорогие товарищи! Я был на Съезде колхозников в Москве! Сначала собрались мы в Уфе в обкоме партии. Делегатов из Башкирии было много. Потом мы поехали специальным поездом. Едем, значит, в поезде в Москву, дорога длинная – почти два тыща вёрст будет. Проезжали много разных городов и, наконец, прибыли в Москву.

Кто-то из зала крикнул:

– А Москва-то, правда, большая деревня?

– Большая, – отвечает Сайфулла. – Там каждый изба на другой изба сидит, а то и больше. На нижней сидит две или три, а то и больше изб, и квартир там очень много.

Колхозники затаили дыхание, с удивлением слушают и между собой  перешептываются – как же, мол, так: изба на избе сидит? Слушают дальше, а Сайфулла продолжает:

– Там по улицам по проводам ходит машина, народ таскает куда надо. В Москве мы стали жить в гостиница, как бы на постоялом дворе в городе. Только по комнатам нас поселили. Комната чистый, светлый, постель хороший, белый простыня. Жили мы пятый этаж, туда наверх тоже ходит машина, народ таскает.

Колхозники опять думают: какая такая машина народ наверх таскает? А Сайфулла рассказывает дальше:

– Вот пришли мы в Кремля, в большой дворец. Там одна комната большой, народ сидит на креслах три-четыре тыща будет, а то и больше, все с разных колхозов Советского союза. Президиум сам Сталин-агай была. Он сидел, слушал, а потом выступал. Хорошо говорил  про колхоз. Там свет горел, лампочка электрический так много, что на много деревня можно свет давать.

Сайфулла немного затушевался и начал говорить невпопад.

– Первым вопросом наша съезд обед была хороший. Лапша густой варили, кобыла мяса была жирный. Вторым вопросом давали чай фамильный 105-й номер – сколько хочешь пей. Там и другая закуска была и водка была. Третий вопрос была разный слова: соцсоревнование, ударник, стахановский движения, работай и так далее. Эта вопрос всякий шурум-бурум собирал. Народ выступал много. Мы только слушали. 

Колхозники сидят и слушают, в зале тишина. Сайфулла продолжает дальше.

– После собрания съезда нас повели в мавзолей, где Ленин бабай-лежит. Хороший его Мазарка сделал, лежит он стеклянный ящик, как живой. Потом нас повели в большой урман-сад, а там среди его озеро, вода кругом. Там эта урман – зоологические сад, всякий зверь, всякий птица живёт. Каждый зверь, каждый птица своя клетка есть, а на клетка висит дощечка – значит, фамилия, какой зверь и какой птица живёт. Один зверь живёт без клетка и фамилия его нигде нет. Ходит себе по урману, как копна, нога его, как столба. Эта зверь голова нет и не надо она ему!

Сайфулла махнул рукой, сделав знак отрицания. По залу же раздался гул недоумения. Как же зверь может жить без головы?

– Ничего товарищи! – крикнул Сайфулла. – Зато эта зверь хвост умно держит!  Хвостом булка берёт и задний проход кушать даёт.  Вот какой зверь, а фамилию его я позабыл.

Присутствующие колхозники, конечно, долго смеялись над его рассказом. Оказывается Сайфулла с делегатами ходил в Зоологический сад, там видел всевозможных зверей и птиц, в том числе и слона, а понять не мог, где у него перед и зад. Увидел хобот у слона и определил – значит, это хвост его, а головы так и не обнаружил. Так он  и заключил, что у этого зверя головы нет и не нужна она ему, когда хвост очень умно расправляется с буханками и булками.

В деревне разве увидишь слонов или других редких животных и птиц? Сайфулле посчастливилось всё это увидеть в городе Москве.

После собрания колхозники обступили Сайфуллу с многочисленными расспросами, и он с удовольствием рассказывал о том, что видел и слышал на съезде в Москве. 

В ТАБЫНСК МОЛИТЬСЯ 

Весной, после праздника Троицы, на первой неделе поста Петровки, в так называемую «девятую Пятницу», в селе Табынское в Башкирии на солёных ключах каждый год совершалось большое богослужение.

Когда-то в старину, лет двести, а то и больше тому назад, на солёных ключах якобы явилась икона Божьей Матери. Так её и назвали: Табынской Божьей Матерью. Богомольцы и паломники со священниками шли на эти солёные ключи молиться с верой на исцеление от всяких недугов.

Священникам, конечно, этот визит паломников и верующих был выгодным и прибыльным – ведь туда в эти дни сходилось народу до ста тысяч человек из Башкирии, Татарии, Оренбургской, Пермской, Свердловской, Куйбышевской, Челябинской областей. Шли все, и пешие и конные, кто как мог.

Так было до Октябрьской революции. При советской власти попов стали прижимать, и уже не разрешалось на солёных ключах массовое сходбище паломников. В 1935 году по решению правительства на солёных ключах организовали санаторно-курортное лечение сероводородными источниками и грязями. Так возник на этом месте курорт «Красноусольский».

Шло время, но старушки украдкой в «Девятую Пятницу» всё ещё продолжали, хотя и без попов, ходить туда молиться в солёных ключах. Там они искупаются в солёной воде, помолятся, как прежде, и домой принесут солёной водицы.

Однажды к «Девятой Пятнице» отправились из деревни Тавлинки за 110-120 километров старушки помолиться на святых местах и в солёных ключах покупаться, дабы исполнить свой долг и исцелиться от недугов.

Пошла тётка Наталья Бардина, сестра Петра Герасимовича, то есть моего отца, с подругами: Вадясовой Прасковьей, которую в деревне звали Матвеиха, так как она была жена Матвея Вадясова, Рузавиной Верой Фокеевной и Матрёной Назимкиной. Вышли они из деревни, дошли до села Аллагуват, что за 15 километров от дома. Там на переезде сели на рабочий поезд, идущий из города Ишимбай в Стерлитамак.

Приехали на станцию Стерлитамак в десять часов вечера. Куда идти? И сами не знают. Тётка Наталья знала, что мы уже жили в Стерлитамаке, вернее рядом, в деревне Бугоровка; но не знает, где именно.

Тогда старушки направились со станции Стерлитамак по линии железной дороги в деревню Бугоровку. Шли, шли и сбились с пути. Забрели в Бугоровский овраг, а он весь был застроен и заселён переселенцами после Отечественной войны, колхозниками из разных деревень Макаровского, Аургазинского и Стерлитамакского районов, которые работали на стройках в городе и на содовом заводе.

Уже стало темнеть. День этот был выходной – воскресенье. А от Бугоровки им надо ещё идти 75 километров до солёных ключей. Вот они ходят по улице в Бугоровском овраге, думают – дойдём, мол, до Илюшки Герасимова, отдохнём денёк и дальше в дорогу.

В Бугоровском овраге они спрашивают прохожих:

– Скажите, пожалуйста, где здесь живёт Илюшка Герасимов?

Фамилию-то они нашу не знают. Называют просто, по уличному, как в деревне нас звали – по имени дедушки Герасима. Кого ни спросят, все отвечают – не знаем.

Тогда старушки подходят к группе девушек с ребятами и тоже спрашивают:

– Скажите, молодые люди, где тут Илюшка Герасимов живёт?

Но и те ответили, что не знают.

«Куда же нам идти теперь ночевать? – думают подруги. – Вот забрели!»

А один парень, Лёшка Яппаров, так его звали по-русски, гармонист, говорит бабкам:

– Вот, бабки, я Илюшку Герасимова не знаю. А где живёт Илья Петрович Ткачев знаю. Это мой начальник, я у него работаю плотником. Хотите, я вас к нему сведу. Он раньше жил в Бугоровке, а теперь в Сайгановке, около города. Но нужно шагать три километра назад.

Вот Матвеиха и спрашивает тётку Наталью, куму:

– А у Илюшки Герасимова как отца-то звали?

Тётка Наталья растерялась, отвечает:

– Не знаю, как у него отца звали.

– Эх Наташка, Наташка! Брата своего забыла, как звать! А Илюшка то-ведь его сын.

– Я брата-то знаю, как звать, – отвечает Наталья. – Петрухой в деревне его звали, а тут Илья Петрович. Вот и поди, узнай.

Тогда Лёшка говорит:

– Что, девушки! Проводим старушек к нашему начальнику Илье Петровичу? А там они сами разберутся, что к чему. Ночь ведь, уже темно, не ночевать же бабкам на улице.

Сидим мы дома после ужина. Я уже собрался спать ложиться, как вдруг слышу, что с гармошкой какая-то компания стучится в ворота. Выхожу во двор и вижу Лёшку.

– Вот, товарищ начальник, привёл к тебе заблудившихся старушек, пусти их ночевать. Они ищут какого-то Илюшку Герасимова, по Бугоровскому оврагу. Вот мы их сюда и привели. Принимай гостей!

Я как посмотрел – да это же тетка моя родная! Старушки в слезы – нашли, мол, своих родных. Лёшку Яппарова я, конечно, поблагодарил за находчивость. Хороший он был парень.

Старушек зову в дом, а мать моя стоит на кухне, растопырив руки, и кричит:

– Кумынька! Какими судьбами! – а сама вся в слезах. – Как же это вы в такую пору! Какими судьбами!

– С поезда, – отвечает тётка Наталья, сама тоже плачет. – Заблудились, кума, и фамилию-то вашу забыли. Спасибо, парень добрый напал на нас и привёл сюда.

Матвеиха опять подшучивает: мол, не только фамилию, даже и отчество Илюшкино не знает, а ведь Петруха-то, Илюшкин отец, ей брат родной. Вот что значит блуд напал!

В доме разделись, разулись, прошли в зал, немного освоились. Тогда разостлали на полу одеяло, сели чай пить. Пьют себе и смеются сами над собой, а Матвеиха всё язвит, шутит.

– Как, кума, у Илюшки отца-то звали?

– Не помню. Напугалась, растерялась и вспомнить не могла.

Сильно трухнули бабки.

Когда они напились чаю, улеглись спать. На второй день отдыхали у нас и всё вспоминали вчерашнее путешествие по Бугоровскому оврагу. Во вторник они направились в деревню Танеевку. Там живут племянники Натальи Бардиной и Матрёны Назимкиной. У них тоже денёк передохнули и пошли дальше на солёные ключи.

Вот какая история с ними случилась в пути на богомолье. «Блуд напал».

Через неделю, на обратном пути, они уже сами нашли дорогу до нас. Погостили денёк и отправились к себе домой.

Была с ними и еще одна история. Как-то осенью тётка Наталья со своими подругами вчетвером пошли в Мурзашевский лес за калиной. Погода стояла хорошая, тёплая. Только вышли из деревни, как машина попутная подкатывает. А до леса километров пять будет. Шофёр останавливается:

– Садитесь, бабки, подвезу вас до леса. Вы, я вижу, за калиной? Я знаю, где много калины.

Старушки сели, шофер помчал машину не через Мурзашевский лес, а стороной  – на город Ишимбай. Сидят они себе в кузове спиной к кабине, разговаривают и забыли куда едут. Уж больно хорошо их везёт шофёр – с «ветерком».

Вдруг спохватились они – уже пора бы доехать, а он всё везёт их.

Остановил шофёр машину в лесу около деревни Буранчино – увёз их километров за двадцать пять в сторону, за реку Белую, через город Ишимбай.

– Вот, – говорит шофёр, – рвите, сколько донесёте. Здесь, бабки, калины очень много, только успевайте.

Старушки и не подумали, что так далеко заехали. Рвут себе калину и всё. Мешки были уже полны. Надо бы возвращаться домой, а они всё рвут.

Вышли из лесу, а дорога-то не та.

– Куда же он нас, сукин сын, завёз? – говорит Вера Фокеевна. –  Где теперь будем искать дорогу до дома? Вот тебе раз!

– А ты, кума, еще хвалила: как хорошо везёт! – говорит Матвеиха Наталье Бардиной. – Вот и привёз. Ищи в поле ветра. Он умчался, а мы теперь ходи да ищи дорогу.

Они вышли из лесу, пришли в деревню Буранчино и спрашивают: где же и как пройти им до деревни Тавлинки? Люди, видя старушек, с удивлением спрашивают:

– Да как же вы, бабки, сюда попали?

– Нас сюда один шофёр завез. Хотел подбросить до Мурзашевского леса, а привёз сюда. И вот мы очутились в лесу, а в каком – не знаем. На Мурзашевский лес не похоже. Калины-то здесь уж очень много, – говорит Наталья. – Как же теперь будем искать дорогу до дому?

– Ну ладно, ночуйте в нашей деревне, – приглашают их, – а на утро видно будет.

Старушки заночевали в деревне Буранчино. Сон же в голову не лезет – всё думают, как они найдут дорогу до дому. Да и калины-то нарвали столько, что не донести. «Как-нибудь Господь поможет», – думают старушки.

На другой день, когда бабки собирались в обратный путь, этот же шофёр разыскал их в деревне Буранчино. Усадил их в машину и привёз в Тавлинку.

Вот они, усталые, измученные, вылезли, с недоверием смотрят друг на друга и на шофёра. Словом, крепко рехнулись, но калину всё-таки привезли. Шофера все же поблагодарили, но погрозили ему пальцем, чтобы он в следующий раз шутил осторожно со старыми людьми.

По дороге домой Матвеиха всё шутит:

– Вот тебе, кума, калина! Будет сладкой на всю зиму.

А остальные две подруги, Вера Фокеевна Рузавина и Матрёна Назимкина, настолько перепугались, что и слова вымолвить не могут, словно языки проглотили.  Ведь они дожили до старости лет и ни разу не были в том лесу, куда их завёз шофёр.

С тем старушки-подружки и разошлись по домам. Потом долго вспоминали, как за калиной в лес ходили. Бывало, когда пойдут в Мурзашевский лес за черёмухой или калиной, на попутный транспорт не садились – уж лучше пешком. 

НА УБОРКЕ ХЛЕБА 

Страда в колхозе – серьёзная и ответственная пора. Она не любит долго ждать, и хлеб нужно убрать в сжатые сроки.

Это было летом 1939 года. Комбайнов, как правило, не хватало. Да и что там говорить, когда два комбайна или вообще один на весь колхоз. И порой целыми днями простаивают – то из-за поломки комбайна, то из-за поломки трактора.

Вот и жди их, а хлеб уже начинает осыпаться. Во время уборочной я был завтоком – принимал хлеб на ток от комбайнов и отправлял его, уже отсортированным, государству или засыпал в закрома на семена. И вот хлеба от комбайнов нет. Они стоят на поле, как корабли на рейде.

Тогда председатель колхоза приходит на ток и говорит мне:

– Что же ты, завтоком, сидишь, а зерна-то на току нет и, возможно, ближайшее время не будет?

– Комбайны стоят, поломаны, а запчастей нет, – отвечаю я.

– И что же будем делать? Давай, Петрович, подумаем. Ждать с уборкой нельзя, хлеб надо взять с поля. Давай-ка на току оставим девчонку. А ты – у тебя это выходит – займись агитацией среди старушек: может быть, кто и пойдёт помогать вязать снопы в поле. Я думаю, что у тебя есть подход к людям, они послушаются и пойдут.

На правлении мы так и решили. Пообещали выполнить, что можно.

Вот я пошёл по деревне агитировать старушек. Набрал шестнадцать человек, а сам пошел семнадцатым – укладывать снопы в крестцы.

Уговоры мои были недолгими. Мне как-то везло. Я с бабушками где попросту, а где и по-божески находил общий язык. Меня ведь в деревне прозвали «монахом», вот я и подбирал ключ к каждой из старушек, чтобы они не отказали в просьбе правления колхоза. Мол, давайте в меру своих сил поможем колхозу, ведь наш хлеб-то.

Я, конечно, наобещал старушкам, что им прямо на поле привезу и мёду в подарок, и дыней с арбузами прямо с бахчи, и возить на работу и с работы буду на лошади – только давайте поможем колхозу с уборкой хлеба.

Бабки мои согласились. И вот мы уже в поле едем на подводе с песнями. Мордовки большие песенницы были, заведут старинные песни, а я им подпеваю.

Так началась наша неделя на вязке снопов. На жнейке-самосвалке нажнут нам валки, а мы снопы вяжем. Дневная норма на вязке снопов составляла пятнадцать копён на человека. В копне было 52 снопа, или четыре крестца – значит, 780 снопов. А старушки за день вязали по 800-850 снопов и, кроме того, на мою долю такую же норму. Мне, конечно, приходилось за день всё это снести и уложить в крестцы – четырнадцать тысяч снопов.

Вот я за старушками и бегаю. День, бывало, набегаюсь по полю за снопами, а вечером еле ноги двигаю.

В обеденный перерыв, а он длился два часа, я своим старушкам читаю газеты, рассказываю о событиях в мире, или просто что-нибудь из жизни Христа. Старушкам это очень нравилось. Да про трудодни я не забывал им напоминать каждый день. 

Дело шло у нас своим чередом, и погода была благоприятная. Подъедут к нам бригадир или председатель колхоза, посмотрят, как мы работам, похвалят нас – вот, мол, «молодёжная» бригада даёт рекорд!

Так мы работали две недели. А когда пошли комбайны, нас послали отдыхать. Правление колхоза вынесло нашей бригаде большую благодарность за оказанную помощь. А осенью, когда с уборкой всё было закончено, то правление колхоза на собрании вручило старушкам моим по отрезу сатина на юбку и кофту. Как они были довольны!

На поле я этим бабкам привозил мёд, арбузы, дыни – словом, что обещал, всё сделал. Так уж мы договорились с председателем.

Дело наше уже шло к концу. День был жаркий. В обеденный перерыв я что-то отлучился от них, а бабки мои улеглись отдыхать в тени. А напротив по ветру лежали бочки с горючим и смазочным. От солнца горючее испарялось, а ветер дул прямо на старушек. Старушки мои нанюхались этого смрада и угорели. После обеда никак не могут подняться.

– Сглазили нас, Илюшка! – говорят они мне. – Что будем делать? Сглазили нас и всё тут!

Тётка Елена Трошкина крикнула:

– Бабы! Я видела перед обедом, как Пашка Андичева проверяла, туго ли мы вяжем снопы.

– Она значит, нас и сглазила, – согласились остальные, а сами зевают. Даже собака тётки Елены позевает.

– Давайте, – говорю я им, – буду вас умывать сглазу.

Я кое-чего знал – моя бабушка Агафья в своё время умывала сглазу детей и взрослых. Вот, говорю, я вас умою водицей из колодца, и всё пройдёт. Согласились старушки. Побрызгал я их водицей, дал им попить, а через час мои бабки снова пошли работать. Так до вечера они всё-таки норму дневную выполнили.

Вот такие были работницы. Зачинщицы у них были тётка Елена Трошкина, баба Вера Рузавина, тётка Наталья Бардина, Прасковья и Татьяна Вадяскины и многие другие. Работали на совесть, за что и получили большую благодарность от руководства колхоза. После этой дружной работы я снова вернулся на ток.

Комбайны пошли дружно, но мы еще не верили в их преимущество. Снопы продолжали вязать вручную. Днём работаем на току, а вечером, в лунную ночь, часов с десяти и до четырёх утра идём на поле всем колхозом – кто вяжет снопы по росе, кто возит  их и скирдует на гумне. Весело на поле с гармошкой и песнями – даже усталость не брала.

Вот так мы боролись за хлеб, за урожай! Хотя рабочих рук тогда в колхозе не хватало, с уборкой урожая мы справились вовремя.

Молотили, конечно, уже зимой и осенью. Осенью – вспашка зяби. Трактора днём таскают комбайны, заканчивая уборку хлеба, а ночью пашут на поле под зябь.

Я с трактористами тоже приладился быть ночным плугарём. Поле чистое, плуга не забиваются, только знай, паши. Так я на переменку с трактористом Санькой Маляренко и пахал всю осень. Днём, конечно, заканчиваю работы с зерном на току. Трактористов и плугарей кормили прямо в поле. У нас был свой табор с вагончиком и своей поварихой. Это была тётя Маня Кулакова – толковая и чистоплотная женщина, искусница в приготовлении пищи. Трактористы её за это уважали и хвалили. Тётя Маня в полевых условиях готовила нам, кроме супов, второго и каши, еще и пельмени, блины, голубцы и много другой разнообразней пищи.

Был у нас в колхозе объездчик Григорий Стюков – «Вертеп», как его в деревне  звали. Он был сватом нашей поварихи. Каждый день к обеду, завтраку или к ужину, он уж обязательно заглянет на наш табор на своей гнедухе – может быть, что-то и останется от обеда. Конечно, там всегда его накормят: благо, что сватья – повар. Так он и приладился к нам. Я был завтоком, а потом плугарём, и питался там же вместе с трактористами.

Однажды для трактористов привезли солидол для смазки. Солидол был очень чистый, жёлтый, даже и не отличишь его от сливочного масла.

В обед повар сварила нам на третье пшённой каши. Все покушали. Тут подъезжает дядя Гриша. Тракторист Санька Маляренко зовёт объездчика за стол и предлагает ему кашу с маслом. Усадил он Гришу за стол, наложили чашку каши, а Санька и давай её маслить – ложку сливочного масла, ложку солидола и так далее.

– Ешь, Гриша, а то всё равно останется, не выбрасывать же в помойку. Масла нам сегодня много привезли.

Старик в еде не разбирался, наелся досыта, закурил и уехал в поле.

Трактористы и повариха заулыбались, но смолчали. Не отъехал старик и двухсот метров от табора, свернул в овраг – видимо, потянуло до ветру. Нам-то смех, мы сидим, наблюдаем, что же будет, а старик из оврага выйти не может. Так и пролежал двое суток в овраге, только пить воды просил да курил без остановки, а сам весь пожелтел. Отравился. После этого Гриша, если приедет на обед или ужин, то уже масло сливочное и в рот не брал.

– Объелся я, – говорит он Саньке. – Уж очень ты меня здорово маслом накормил…

Вот какую шутку сотворил Санька-тракторист. А повар, тётя Маша, не смогла своевременно предотвратить такую шутку. Хорошо еще, что всё обошлось благополучно, а то бы пришлось старика везти в больницу с отравлением желудка.

А кто в те годы знал отравление? Объелся и всё тут. Чего спрашивать? Не будь таким жадным на дармовщину. 3а эту шутку трактористу Саньке здорово попало от председателя колхоза. А дядя Гриша без всякой обиды так и заключил себе, что много съел и объелся. 

ПИМОКАТЫ 

Каждой осенью, когда закончатся все полевые работы и остригут овец, в нашу деревню приезжали вальщики-пимокаты из Костромской области. Катают валёнки по домам. Тем они и живут всю зиму в одной деревне, пока все дворы не обойдут и всех не обуют в тёплую обувь.

Что заработают, тут же и пропьют прямо у хозяина, у которого катают валенки. А уж песенники были отважные, просто их заслушаешься, когда они поют.

Мордва песнями славились в округе, но костромские все же брали верх. Пели они очень хорошо, особенно песню «На серебряной реке, на златом песочке». Так и прозвали в деревне запевалу пимокатов «Золотая река».

В один прекрасный день, в декабре месяце, пимокаты пришли катать валенки к Бардину Николаю Фомичу. Тот их с радостью принял. Семья у Бардиных была большая, из десяти душ. Всем надо тёплую обувь. Набили шерсти, сделали закатку. Вдруг пимокаты спохватились – у них кончалась серная кислота. Говорят они хозяину:

– Вот поедешь в город Стерлитамак, привези нам серной кислоты, тогда мы быстро вам скатаем валенки.

– Хорошо, – отвечает Николай Фомич. – Завтра я как раз еду в город, там и куплю вам кислоты.

На утро он уехал, а на второй день должен был вернуться обратно. На базаре быстро распродался, купил серной кислоты, налил в стеклянную посудину, а что в неё не вошло, то вылил в две бутылки. Бутыль с кислотой уложил в сани, а две бутылки поставил себе в карманы штанов. Сел и поехал.  Кальсоны, портки, как мордва их называли, на нем были посконные, да и штаны полушерстяные.

В городе с дружками подвыпили, как следует, по дороге ещё добавили немного. Николай Фомич стал хмельной. Сидит в санях, завернувшись в тулуп, напевает себе под нос мордовскую песню  «Сими ярцы Саранской город» – пей и ешь в городе Саранске, если переводить.

Вздремнул немного. Лошадь бежит себе рысцой до дому. Погода была морозная, солнечная. И вдруг нечаянно в кармане у него бутылка с кислотой откупорилась, когда, видимо, старик спросонку ворочался в санях. Жидкость потихоньку начала разливаться, разъела пеньковые кальсоны и полушерстяные штаны, а Николай Фомич спит себе в санях, похрапывает и ничего не чует.

Когда старик проснулся, похмелье стало уже проходить, да и деревня была уже недалеко. Он встал и хотел сойти с саней до ветру по лёгкому.

Хвать за штаны, а они то с него сами слезли вместе с кальсонами, и тело стало щипать. Стоит он на снегу почти голый, без штанов. Что же делать? Весь хмель с него разом и вылетел.

Вернулся Николай Фомич к саням, встал во весь рост, прикрывшись тулупом, и давай подхлестывать свою лошадь. Галопом гонит её до дому. Подъезжает он к воротам и кричит во весь голос:

– Старуха!!! Мать твою подери, открывай скорее ворота! Сгорел ведь я совсем, стою голый без штанов!

Старуха его, Наталья, женщина была спокойная, вышла из дома, смотрит, а старик-то и в самом деле стоит в санях без штанов. Так она и ахнула!

– Вот тебе раз, старый ты черт, налопался и штаны потерял.

Выбежали пимокаты, схватили старика и в избу. А он уже и голос потерял со страху. И смеяться-то над ним было неудобно, но ничего не поделаешь. Кислота сделала свое дело, из бутылки вытекла почти  вся. Она, по своим свойствам, хлопчатобумажную ткань или пеньковую разъедает, а шерсть в валенках, наоборот, закрепляет.

Вот так Николай Фомич и привёз кислоты пимокатам. Валенки на всю семью пимокаты, конечно, скатали, ну а кальсоны и штаны к носке уже были непригодны. 

В ГОСТИ К СВОЯКУ 

Женился Алёшка в декабре 1939 года. Живёт с супругой Марией как положено. Алёшка работает в правлении колхоза, ведет ревизию, а жена Мария – на ферме дояркой. Как говорится, зарабатывают трудодни. В семье с ними жили мать Алёшкина да сестра Тоня. Тоня училась в школе, но кое-что помогала в семье.

Зимой на праздник Рождества приезжали к ним в гости тесть с тёщей проведать, как живёт их дочка на чужой стороне. Заезжали по пути и другие родственники жены. Так и шло время.

На Масленицу в 1940 году приехали к свояку Алёшке старший свояк со свояченицей – Иван Андреевич и Прасковья Фёдоровна Ушаковы из деревни Озерковки.

На праздник, конечно, организовали гулянку. Собралась целая компания родственников. Алёшка в то время водкой ещё не баловался – не пил. Ну а свояка и свояченицу угощал, как следует.

На следующий день, уезжая, свояк приглашает к себе в гости:

– Теперь ваша очередь. Приезжайте к нам посмотреть, как мы живём.

– Пока времени нет, но летом, может быть, и выберемся.

Прошла весна. Наступило лето. Жена Алёшки начинает ворчать:

– Что же ты никак время не выберешь к свояку съездить?

Началась отгрузка хлеба государству. Вот Алёшка и напросился у бригадира поехать с хлебом в город. А сам думает на обратном пути завернуть к свояку на часок. Дорога в город проходила как раз через деревню Озерковка.

Бригадир Алексей Рузавин согласился.

– Только смотри, там не напейся!

Насыпали с ребятами хлеба в мешки, загрузили брички-пароконки и на утро поехали на элеватор в город Стерлитамак сдавать хлеб государству. Жена Мария наказывает мужу:

– Ты на обратном пути заверни к свояку. А то узнает, что проезжал, да не заехал – обижаться будет.

– Ладно, я уже с бригадиром договорился вчера. Заеду на обратном пути.

Проезжая мимо, увидел свояченицу, сказал ей, чтобы завтра ждали.

В городе Стерлитамаке сдали хлеб, заночевали на постоялом дворе, а на утро поехали домой. Часам к двум дня ребята проезжали деревню Озерковку. Алёшка сказал товарищам:

– Заеду я по пути к свояку на чашку чая и проведаю, как он живёт. К тому же и с бригадиром я договорился.  Уж очень просил свояк, даже обижаться стал.

– Ну, хорошо, – говорят  товарищи. – Заезжай да не напейся, а мы уж поедем до дому.

У Алёшки была пара лошадей, впряженных в бричку – одна из них гнедая, а другая пегая.

Вот  Алёшка подкатывает к воротам свояка, а свояк Иван Андреевич с отцом решили его угостить мёдом. У них были свои пчёлы.

– Давай уж, – говорит свояк отцу, –  достанем мёду для свояка. А то он водку не пьёт, пусть чаем с мёдом угостится.

Только они растрогали пчёл, и Алешка тут как тут подкатил на своей паре. А лошади-то потные. Пчёлы запах пота не любят. Не успел Алёшка сойти с брички, а свояченица Прасковья Фёдоровна – выйти его встречать к воротам, как стая пчёл накинулась на лошадей, а с лошадей и на кучера.

Делать было нечего – Алёшка за вожжи и дуй на дорогу. Пчёлы за ним. Пегашка у нега стала уже серой. Вожжами Алёшка смахивает с лошадей пчёл, а они пачкой на него, облепили всё лицо. Лошади бегут галопом.

Одной рукой он держит вожжи, а другой смахивает с себя пчёл. Наконец пчёлы отстали. Так летели кони и Алёшка с ними, стоя на бричке, километра три.

«Вот тебе раз, – думает он, – свояк меня угостил так угостил, век помнить буду».

Перед деревней Ромодановкой лошади пошли шагом, немного передохнули.

Пока Алёшка доехал до дому десять километров, всё лицо и руки у него опухли от жала пчёл, глаза совсем скрылись и температура поднялась. Сидит он в бричке и ничего не видит. Так и доплёлся до конного двора.

На конном дворе ребятишки его уже встречают, помогают распрячь лошадей – они уже знают, куда их поставить и где повесить сбрую.

Подбежали к бричке, смотрят, а у Алёшки голова как котёл, и сам он весь опухший.

– Ой, ребята, – говорит он им, –  распрягите моих лошадей, вот вам за это конфеты.

Они быстро всё уладили. Сам он тихонько пошел с мешками домой. От конного двора до дома метров четыреста будет. Вот он идёт и ничего не видит: всё опухло.  Поднимет немного веки глаз, увидит дорогу и идёт на ощупь, на память. Так и шёл до самого дома.

Приходит домой, а дома никого – мать была в огороде, а жена на ферме доила коров. Бросил Алёшка свои вещи и мешки, разделся и лёг в постель лицом к стене, предварительно накрылся одеялом.

Пришла с огорода мать, смотрит, а  Алёшка лежит в постели, как будто пьяный. Она думает – напоил, должно быть, свояк как надо. Вечером пришла жена Мария с фермы, а мать ей и говорит:

– Не трогай его, пусть поспит. Приехал сильно пьяный, еле до двора доплёлся.

Алёшка не спит, всё слышит. Вот, думает, номер! Жена тихонько легла около него, а он так и не повернулся до утра. Так они и проспали всю ночь.

Утром рано жена снова ушла на ферму доить коров. Алёшка всё лежит, молчит. Мать тоже ушла в огород, а сестрёнка ещё спала. Время идёт, надо ведь идти насыпать хлеб и ехать на элеватор. Товарищи уже насыпают, а он, весь опухший, всё лежит.

К обеду бригадир не вытерпел, пришел к ним и ещё с порога кричит на Алёшку:

– Ты что же лежишь! Видно, хорошо угостил тебя свояк? Обед на дворе, а ты всё ещё с похмелья валяешься!

Алёшка лежит-молчит. Когда бригадир подошёл к постели, повернул его лицом к себе, так и присел от удивления!

– Да ведь он же весь избит! Смотри, – говорит он матери, – всё лицо расквашено! Видимо подрались со свояком или ещё с кем.

Тогда Алёшка немного привстал. Глаза не смотрят, закрыты, опухшие. Говорит бригадиру:

– Вот, Алексей Фёдорович, угостил меня свояк так, что дня три, видимо, проваляюсь. Пошли за меня кого-нибудь другого.

Когда он рассказал бригадиру о случившемся, тот со смеху так и повалился на койку. Долго смеялся над ним. Вот это угощение!

– Ладно, лежи, отдыхай,  я другого вместо тебя пошлю.

Вот так Алёшка и съездил в гости к свояку, попил и поел досыта. Потом  товарищи долго над Алёшкой смеялись:

– А хорошо же тебя, Алексей, свояк, угостил! Что ж, попал под случай – терпи.

А свояк Иван Андреевич, когда ему сказали, что Алёшка приехал, выскочил на улицу, смотрит, а Алёшки и след простыл. Думает, в чем же дело, что заставило свояка так быстро уехать? А когда  увидел пчёл, что ещё вились около ворот, все понял.

– Вот видишь, – сказал он жене, – как мы свояка угостили. Летел, небось, до самого дома без оглядки.

Потом, если где-нибудь в компании товарищи просили Алёшку ещё раз рассказать об этом случае, он им охотно рассказывал. Смеялись все, и он от души смеялся.

 читать дальше

Категория: Рассказы из жизни | Добавил: кузнец
Просмотров: 232 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: