Приветствую Вас Гость | RSS

Южноуральский Биограф

Вторник, 18.12.2018, 23:54
Главная » Файлы » Рассказы из жизни

Илья Ткачев. КОРОТКИЕ РАССКАЗЫ - (2)
31.07.2013, 14:35

ЗЛАЯ СОБАКА

Жил у меня по соседству Гриша Трошкин. Он со дня организации колхоза, с 1930 года по 1941 год, один пас колхозных овец, голов более тысячи.  Летом он их пасёт, а зимой кормит на ферме.

Уходит с ними в поле, и целый день один на дожде или солнцепеке, и подпаска даже не имел. С ним всегда ходила его собака по кличке Аякс. Гриша был человек неграмотный, но честный и очень трудолюбивый.

Очень любил редких животных: собак гончих, гусей голландских с подбородком – гледастых, как он их называл, кур с хохолком и лохмоногих петухов, овец пёстрых, чтобы отменные были, и симментальских коров.

Хозяйством у него занимался тесть Сашок, раскулаченный 1930 году, да жена Груня. Детей у него была двое: Васька и Алька. Жили они дружно. Всего было в достатке. И скотина хорошая водилась. Тёща жила то с ними, то у другой дочери.

Тестя Сашка в деревне прозвали «Комбайн». Он и по хозяйству все управляет, и дома печёт хлеб, доит корову, готовит пищу, ухаживает за скотиной и птицей. Тёща и жена Груня ухаживали за детьми. Так и жили они, жена Гришкина еще ходила и на колхозную работу.

Однажды перевелась у Гриши собака, а он без собаки не может обойтись и дня. Летом собака ему нужна в поле с отарой овец, а зимой на ферме.

Приходит он как-то в начале зимы ко мне и спрашивает:

– Вот, Илья, нет у меня собаки, не знаешь ли, кто продаёт кутёнка? Я бы за него овцу отдал.

– Не знаю, – отвечаю я ему.

Как-то Гриша прослышал, что в деревне за десять километров есть кутёнок, кобель, и решил пойти туда за ним в пургу и метель. Нашёл там кутёнка, посулил за это весной отдать овцу. Три дня ходил. Где ночевал, он и сам не знает – пурга, а дорога в свою деревню была поперёк света-ветра. Так он и шёл по ориентиру с кутёнком. Ночевал с ним в поле в стогу соломы, а на четвёртый день к вечеру принёс его домой. Сколько было у него радости!

К весне пес у него подрос, назвал Гриша его Полканом. Смирный кобель был. Не лает, ко всем ласкается. Словом, не собака, а не знай кто. А ведь весной за него придется овцу отдавать.

Вот однажды встречает Гриша меня и жалуется на собаку.

– Что мне делать с кобелем? Просто телёнок. Не лает, а лишь ко всем липнет. И голоса-то у него, видимо, нет. А уже взрослый. Посоветуй, Петрович? Ты всё-таки грамотный мужик, возможно, что и знаешь.

Я ему просто шуткой сказал:

– Ты, дядя Гриша, сделай так: когда твой пес уснет во дворе, подкрадись к нему, накрой чем-нибудь поплотнее, чтобы он тебя не увидел, и задай ему хорошую порку. До тех пор бей, пока у него голос не иссякнет. Потом осторожно уйди от него и узнаешь, что из этого получится. Так, я помню, учил свою собаку мой отец. А уж злой был пес потом. Даже своих не признавал.

Гриша послушал мой совет и сделал то же со своей собакой. Подкрался к кобелю, когда тот спал, накинул чапаном и давай его охаживать вальком, которым женщины колотят бельё на реке. Бил до тех пор, пока тот кричать не перестал. Потом тихо, аккуратно ушёл от него.

Вскоре собака оклемалась и вылезла из-под чапана. И надо же было в это время «Комбайну», деду Сашке, выйти во двор. Кобель как кинется на старика и давай лаять, не пускать его. Дед скорее в дом. Посылает зятя.

– Иди, Гриша, посмотри, жив ли кобель?

Вышел Гриша во двор – кобель на него, и рвёт, и мечет, а во двор не пускает. «Вот это лекарство», – подумал про себя Гриша. Пришлось ему всякими уговорами приласкать кобеля, который со злости даже имени своего не признавал. Привязал собаку на цепь. Сам же нарадоваться не может – не собака стала, а просто клад. Во двор хоть не заходи – не то что чужой, но и свой. На всех пес бросается, даже цепь грызёт.

– Ну, спасибо за совет, – говорит мне Гриша. – Кобель стал отменный.

Гриша потом долго держал этого Полкана. Пас с ним овец и даже волков не боялся в поле. Хороший вышел кобель. Овцу за него, конечно, весной отдал.

В колхозе Гриша был ударником, все его уважали; неоднократно получал он премии – то овцу ему дадут, то поросёнка из колхоза. Так он и трудился до 1942 года, а потом ушел в трудовую армию и где-то под Москвой копал окопы и блиндажи. Там и погиб во время бомбёжки. Тёща его умерла ещё перед войной. Дед Сашко тоже умер во время войны. Хозяйство пошло на убыль. Жена Груня осталась одна с двумя детьми. Когда подрос сын Вася и уехал в город Прокопьевск на угольные шахты, взял туда к себе мать Груню с сестрой Аллой.

Так они уехали из родного села на чужую сторону. Сестра Алла вышла замуж, брат Вася тоже женился, работал на шахте сначала шахтёром, потом и начальником. Сейчас имеет двоих детей, двух сыновей, оба женаты, имеются внуки, а сам он живёт с женой Клавдией Владимировной, уже оба на пенсии. 

ДЯДЯ ФИРС

Зимой мы ездили в лес за дровами для школы и сельского совета. Однажды собралась нас большая компания с разных колхозов – человек двадцать мужиков.

С нашего колхоза поехали мы с Фролом Пестряевым. Также из других колхозов – по два-три человека. С колхоза «Сеятель» из деревни Покровки поехал Фирс Неудакин с двумя товарищами. Приезжаем все на Киндякаевский кордон, километров за тридцать от дома. Фирс у нас как старший. Заказали хозяйке кордона готовить ужин из привезённых продуктов, а сами решили с вечера в лесу нагрузить дров, чтобы утром пораньше приехать домой.

Дрова нагрузили, едем на кордон. Первым на кордон въезжает разъяренный Фирс Неудакин, стоит на возу и трясёт мешком, а в нём только задняя часть зайца.

Подъезжает он к хозяйке стоявшей у крыльца и подаёт ей мешок с зайцем:

– Вот Маша! Поймал зайца. Смотри, ещё тёпленький. Надо бы его тоже сварить к ужину.

В котле меж тем уже варилось мясо – каждый что привез. Содрали с зайца шкуру и тоже в котёл – пусть всё это варится. Убрали лошадей, дали им корма и сами в дом хозяина.

Хозяйка Маша хлопочет на кухне, готовит на ужин лапшу. Мужики съездили в деревню за водкой, садятся за стол ужинать. Лапша уже готова. Тётя Маша заранее покушала и стала кормить нас. Стол был большой, длинный. Нас, мужиков, двадцать человек, и хозяина, дядю Ваню, посадили с нами кушать. Компания большая. А тётя Маша нас угощает.  Мужики пьют водку, закусывают, хлебают лапшу с мясом, только пар от них над столом идёт.

И вот тётя Маша выпила стакан водки, подсела к Фирсу поближе и спрашивает его:

– Как же ты, Фирс-батюшка, сумел поймать в лесу зайца голыми руками, да ещё заднюю часть, а где же передняя?   

Тогда Фирс, не долго думая, начинает свой рассказ.  Все слушают – ну знаете, ребята!

– Еду я из лесу, спускаюсь с горки, смотрю, а заяц бежит и хочет перебежать мне дорогу. Ну, думаю, я не допущу, чтобы он мне дорогу перебежал. Примета нехорошая. Я лошадь свет подхлестываю. Заяц только на дорогу, тут я его и настиг. Полозом саней перерезал его пополам, передок убежал в лес, а задняя часть осталась, бежать ей некуда. 

Все затаили дыхание, слушают, как Фирс рассказывает, привирает, но перечить не стали. Пусть, мол, врёт.

– Я и думаю сам себе, – продолжает Фирс, – ведь мясо же! Взял я задок зайца, положил в мешок и привёз сюда ещё тёпленьким. Вот вам и зайчатина.

Мужики переглянулись между собой, заулыбались, но опять смолчали. Тётя Маша тоже, затаив дыхание, слушает Фирса, смотрит на него и не моргнёт. Она даже не могла себе представить, как же это так: санями перерезать зайца пополам, чтобы передок убежал в лес, а задняя часть осталась? А дядя Ваня, хозяин кордона, с улыбкой и говорит жене:

– Не то ещё бывает Маша! В этом случае даже одна нога, и та побежит сгоряча. Кому хочется попасть в котёл, да ещё в твой!

– То-то оно и есть, – согласилась тётя Маша, а сама тяжело вздохнула.

Мужики опять все рассмеялись. Но когда Маша собралась с мыслями, снова начала просить Фирса, чтобы он ещё рассказал ей – ну как же могло случиться такое? Фирс снова повторил, потом еще, потом уже в четвёртый или в пятый раз. Мужики уже все захмелели. Поели всю лапшу и мясо, выпили водку, сидят, курят за столом и слушают рассказ Фирса.  А тетя Маша все ещё не унимается: как же ты поймал зайца?

Тогда Фирс, уже пьяный, начал свой рассказ снова. Вышел он из-за стола и, обращаясь к народу, произносит:

– А сказать вам, ребята, и тебе, Маша, всю правду?

– Расскажи, Фирс-батюшка, расскажи! – говорит тётя Маша, а сама и глаз с Фирса не сводит. 

– Ладно, слушайте! Еду я из лесу с дровами впереди всех, смотрю, а на дороге около обочины на опушке леса сороки зайца потрошить начали. Ну, думаю я, и мне что-нибудь да и достанется. Подошёл я поближе, сороки разлетелись, их была целая стая. Смотрю, а они снег сбили и с головы начали клевать.  Выклевали ему глаза, даже переднею часть туши немного задели. Заяц ещё вздрагивал перед смертью. Вот я переднюю часть с головой отсёк топором, оставил сорокам, а заднюю часть – в мешок и поехал на кордон. Хорошая лапша будет,  думаю сам себе…

Тётя Маша аж не дышит, смотрит на Фирса и не моргнёт.

– Съели же, чего теперь говорить, – отвечает Фирс.

Тогда Маша схватила топор и одним махом разбила котёл, мазанный в печке, а сама в ярости приговаривает:

– Вот вам зайчатина, вот вам лапша и каша! Да я вам теперь, сукины сыны, наварю и лапши и похлёбки! Опоганил мой котёл, мошенник.  А ещё прикинулся ловкачом – ловить зайца голыми руками!

Смотрит на котел, а от него остались только одни осколки.

– Вези теперь, Фирс-батюшка, новый котёл! Да не вздумай ещё когда-нибудь нас потчевать зайчатиной! – а сама в ярости и гневе приговаривает. – Я-то, старая дура, самый большой кусок зайчатины съела! Думаю, говядина да баранина и так каждый день, а зайчатина-то в новинку. Вот, что ты наделал, сукин сын!

Фирс уже молчит. Куда и похмелье вылетело? Но дело сделано, теперь не вернёшь, всё поели и концы в воду.

Когда приехали домой, Фирс рассказал этот случай председателю колхоза, посмеялись, как следует, затем выписали новый котёл и свезли им на кордон.

Но Фирс-батюшка потом долго не появлялся на кордоне. А то бы ему и не так влетело – будет знать, как шутить с народом. Вот какие бывали чудеса. Смеялись до упаду. Так Фирс вошёл в историю со своим зайцем.

 БУКЛЕТ

 Был у нас в колхозе мерин по кличке Буклет. Ленивый был до страсти. Если его, бывало, запрягут в плуг с другими лошадьми, то он измучает их до крайности – им не только нужно было тащить плуг, но и его подталкивать. Ни кнута он не боялся, ни палки. Идёт своим шагом – так хоть гони его не гони – всё равно шагу не прибавит.

Когда началась отгрузка хлеба государству, каждому дали по паре лошадей, две подводы. Тогда хлеб на элеватор возили на лошадях. Бригадир даёт мне пару лошадей, в том числе и Буклета.

– Здоровый мерин, – поясняет. – Он увезёт не то что тридцать пудов, а все сорок или пятьдесят. Бери, ты парень смышлёный, может, и найдёшь у него «искру», чтобы он мог шаг прибавить или побежать рысью. А другого тебе даю хорошего мерина по кличке Альберт.

Альберт крупно шагал, был очень здоровым, возил по сорок-пятьдесят пудов, а по ровной дороге до тонны. Что мне оставалось делать? Я еще молодой колхозник, в этих делах разбирался мало. Конечно, хорошие кони куда лучше. Но раз дают – бери.

Насыпали мы на каждые сани по тридцать пудов пшеницы, то есть до полтонны, и поехали в город Стерлитамак на элеватор сдавать хлеб государству.

Дело было зимой. Обоз собрался подвод сорок. Когда  выехали из деревни, Буклет мой разорвал обоз – идёт своим мерным шагом. Я его и кнутом и хлыстом по бокам, а он как шёл, так и идет. Сам уж измучился. А мужики говорят мне:

– Ты уж нас пропусти нас вперёд, мы поедем; а ты приплетёшься до города к вечеру, так мы на постоялом дворе тебя подождём. Альберт твой пусть бежит за нами…

Мешки с пшеницей разложили по другим подводам, а мне сложили фураж.

Я в начале пытался привязать Буклета арканом на удавку за сани Альберта, но вскоре и Альберт стал уже потным. Тяжело же везти два воза и Буклета за шею тащить. Тогда мужики взяли мою первую подводу.

Вот я себе еду на Буклете мерным шагом. Догоняет меня другой обоз, обгоняет, я им уступаю дорогу, так и шагаю за ним. Приезжаю в город на постоялый двор, прошагав сорок километров, а мужики уже хлеб сдали на элеваторе, сами пьют чай, собираются лошадей кормить. Хорошо, я им корм доставил вовремя.

На второй день, когда поехали домой, я стал задним. Альберт мой побежал за подводами, а я остался с Буклетом измерять дорогу, как и вчера. Даже порожняком, он рысью не стал бежать. Все мои подхлестывания были безуспешны. Домой пришагали мы уже поздно. Всех лошадей уже убрали, кормят.

Так длилось две или три поездки. Я уже стал просить бригадира, чтобы он заменил мне лошадь. Но заменить было некем.

– Ищи, говорит бригадир, – у него искру, ан что-то и выйдет.

И вот поехали мы с очередным рейсом; я, как всегда, сзади с фуражом. Отстал от своих товарищей километров на пять. В санях у меня кнут и пачка хвороста. Буклет мой на ходу стал оправляться, а я в это время стал его подхлестывать прутом. Конец моего прута отломился и попал ему под хвост.

Он его и зажал хвостом. Смотрю, мой Буклет прибавил шагу, а под горку даже побежал рысью. Когда настало время ему снова оправляться, хворостинка выпала из-под хвоста. Буклет опять пошёл своим шагом, как и прежде измеряя дорогу.

Я это дело заприметил. Повторил – снова хворостинку под хвост, и дело пошло. «Значит, искра где-то недалеко, – думаю себе. – Понятно, где у него щекотливое место. А я-то и под щиколотку его щекотал, и глазницы из соломы привязывал, всячески применялся, а тут видишь ли!» Так через некоторое время я догнал свой обоз. Буклет мой даже на сани лезет – давай, мол, дорогу, не мешай ходу.

Товарищи мои смотрят на меня с удивлением. А дядя Иван Семёнов, старший обоза, кричит мне:

– Что ты, сукин сын, наделал с лошадью? Подпоил своего мерина что ли?

Пустили меня наперёд. Обоз тронулся дружно. Под горку даже рысцой поехали. Но как только хворостинка выпала из-под хвоста Буклета, то опять он пошёл своим шагом.

Началась свалка, лошади полезли друг на друга, на сани.  Я быстро повторяю свои эксперимент. Так и продолжаем свой путь дальше. Я ездил потом и в извоз, имея при себе три-четыре десятка хворостин по 15 сантиметров в длину, которые периодически подкладывал ему под хвост. Значит, нашёл у мерина «искру».

Ребята секрет мой быстро разгадали-разоблачили. Об этом рассказали на конном дворе. Бригадир долго смеялся над моим экспериментом. С тех пор кто, бывало, куда поедет на Буклете, уже знал – брал с собой небольших хворостин, чтобы ехать на нём по-человечески, а кнут уже давно откинули в сторону.

Меня в бригаде полюбили за находчивость и смекалку. Буклет долго потом работал в колхозе. В годы Великой Отечественной войны его уже списали как выбракованного и реализовали колхозникам на мясо. 

ДЯДЯ ГРИША 

В нашей деревне после раскулачивания и ссылки кулацких семей в Сибирь с торгов продавались их  дома. На этих торгах и купил себе дом дядя Гриша Маляренко из деревни Ромодановка. Была у него кличка – Хохол. Переехал он в большой дом Трошки Сарыгина с женой Натальей и сыном Федей, еще холостым парнем. В скором времени сына Федю женили на моей двоюродной сестре Дуне Бардиной.

Старший сын дяди Гриши, Санька, тоже купил с торгов себе дом кулацкий и переехал к нам в колхоз. В колхозной семье Маляренко Григорий с сыновьями быстро освоился среди мордвы. Снохи у  них были русские.

Старший Санька работал трактористом, а Федя шофером на единственной в колхозе машине ЗИС-5. А сам старик был охранником на конном дворе. Раньше охранял колхозные амбары.

Мужик он был честный, добросовестный и исполнительный в каждом деле. А главное, был хорошим рассказчиком всяких украинских былин и сказок. За это его любили и уважали в деревне.

В колхозе у нас была пасека – семей шестьдесят пчёл. Весной, когда выставили ульи на пасеку, то старого пчеловода с работы сняли за то, что он плохо ухаживал за пчёлами. Были случаи, когда он и рой продавал, и мёд за водку и сам пьянствовал.

Тогда правление решило поставить пчеловодом дядю Гришу Маляренко, как честного работника. Вот он сидит там на пасеке, сходит домой покушать и опять туда, смотрит за пчёлами и охраняет их, хотя сам и пчеловодством никогда не занимался. Словом, живёт старик на пасеке днём и ночью.

1 июля 1938 года правление колхоза решило снять остатки пчёлосемей, проверить, сколько роёв отроилось, и сделать полный переучёт. Создали комиссию из пяти человек. Конечно, в эту комиссию вошли мы, ревизоры: председатель ревкомиссии Прасковья Андичева, я, потому что без меня не могла она одна пойти, ибо там надо составлять акт о наличии пчёлосемей, и член ревкомиссии Варя Вадясова. От правления пошёл Иван Подрядов, счетовод, и Семён Назимкин, рабочий.

Приходим  на пасеку – там дядя Гриша, как и подобает, сидит в шалаше, курит.

Вот Иван Подрядов и спрашивает:

– Как, дядя Гриша, идут дела? Сколько роёв поймал? Как со взятком мёда?

Пчеловод Гриша на своём украинском языке отвечает:

– А бис их знае! Скилько було висной, стилько и сийчас. Уси целы и невредимы.

– А роёв-то сколько отроилось?

– Якых роив? – Гриша смотрит на нас с удивлением. – Да вони як утром усбисятся, так увесь день летають.

– Куда?

– А бис их знае? Ниякых роив я ни бачив.

Ладно, проверили мы все ульи с пчёлами. Приплода нет. Что было записано в книге, когда выставляли ульи весной, всё цело. Пришли мы в шалаш, составили акт проверки, подписали его и хотели было идти домой.

– Ну, товарищ пчеловод, – говорит ему Подрядов Иван, – растраты нет, всё в порядке, все семьи целы. Значит, хорошо ты охраняешь! Скоро, видимо, будем мёд качать?

– Да! – отвечает дядя Гриша. – Приходите и качайте. А щоб я туда полиз, хай вони там провалятся!

Вот тебе пчеловод! Удивились мы, но говорим:

– Дай-ка, пчеловод, комиссии хоть немного мёду попробовать? Надо ведь угостить женщин, да и сами немного испробуем.

Так мы его и уговорили. Надели сетки и втроем пошли к ульям. Открыли крышку, подымили немного, сняли холстину.  И вот дядя Гриша вынул из улья две рамки с мёдом, а пчёлы уже зашумели. Пока мы с Иваном Подрядовым закрывали крышку, смотрим, а Гриша-пчеловод около улья держит в руках рамки и танцует, да приговаривает:

– А щоб вы сказались, щоб вы бисы провалились, щоб я бильши полиз за мидом!

А сам всё пляшет на одном месте, но рамки из рук не выпускает. Когда мы увидели, что его всего облепили пчёлы, то и смеяться не удобно.

Хотя он был в сетке на голове, но рубаху-то не подобрал под брюки и рукава не завязал как положено. Пчёлы и полезли ему под рубашку и в рукава и давай его жалить. Тогда мы схватили у него из рук рамки с мёдом и дымарём, еле отбили озлобленных пчёл. Так и пришли в шалаш. Женщины и Семён с ними, видя такую картину, спрятались в кусты и смотрят на нас – что же теперь будет?

Пчёлы немного утихли. Тогда все собрались в шалаш и давай пробовать мёд. А Гриша-пчеловод сидит и ворчит:

– Завтра же заберите меня отсюда, а не то сбегу от этих бисов.

Так он и сделал. Через три дня на пасеке не оказалось ни пчеловода, ни охранника. Пришлось ставить другого. Вот так пчеловод!

Опять Гриша вернулся сторожить на конный двор – на конном дворе лучше и спокойнее. Там он, бывало, как засядет с конюхами, так и всю ночь рассказывает всякие побасёнки – то на русском, то на украинском языке. А мужикам это интересно. Утром, когда придут колхозники, то он снова за анекдоты. Так почти до обеда все его слушают. А женщины от его анекдотов просто валятся со смеху. Шутник он был.

В колхозе всегда хорошо отмечался женский праздник – 8-е Марта. Гулять собирались десятидворками – к кому-нибудь, у кого изба большая, там и гуляют.

А как не гулять? К этому празднику за счет колхоза выдавали на каждую женщину-работницу бутылку водки, 400 грамм мяса, 200 грамм масла, килограмм муки, 200 грамм сахара или мёду, 300 грамм крупы – пшена или гречки. Пусть, мол, женщины в свой праздник угощают мужей. А на мужчину выдавали то же, но в половинном размере. 

В другие праздники наоборот – полный паёк получает мужчина, а женщина половину. К этим продуктам добавлялось ещё столько же, а то и больше, но уже из своих запасов.

Праздник 8-е Марта приходился обычно на Масленицу.  Тут уж только звон стоит по всей деревне. Гармошки и балалайки тоже распределялись по десятидворкам, чтобы всем было весело. Песен, шуток и игр всяких хоть отбавляй. Пьют, пьют, а потом все выходят на улицу с песнями и гармошкой. Ни драки, ни хулиганства, ни споров никаких не было. Все веселятся, кто во что горазд.

Так праздновали и Новый год, и 7-е ноября, а на Первое мая все в поле, на посевной. Тут день год кормит, как говорили старики, так что не до гулянки.

Праздники в деревне ждали, к ним готовились и отмечали дружной компанией.

Однажды, за неделю до праздника 8-е Марта, пришли в правление нашего колхоза делегации женщин от каждой десятидворки со списками, чтобы им выписали продукты, что положено по норме.  Председатель Пётр Николаевич Иневаткин, мордвин, был мужиком умным, хитрым и расчетливым. Хотя и расписаться еле-еле умел, но хозяйство вёл хорошо. Мужик был страстный. Он всегда смотрел на народ одним глазом: либо правым, либо левым – по переменке. Говорил, что так лучше видит людей.

В тот день счетовод Иван Васильевич Подрядов был занят своим делом, я сидел с ревизией, проверял документы. Председатель даёт мне команду – сготовить ведомости на выдачу продуктов по десятидворкам.

Я же ведомости готовил заранее. Теперь только оставалось их сверить со списками. Делегации женщин приходят в правление, а у нас уже всё готово. Когда председатель раздаст всем ведомости на получение продуктов, то усадит женщин в ряд и спрашивает их, прищурив глаз, с хитрецой:

– Ну как, бабоньки, все ли вы довольны, всё ли вам выписали?

– Всё в порядке, – отвечают они.

– А может, что ещё вам надо? Может, что упустили? Скажите – добавим.

Тогда Матвеиха – Паша Вадясова, старушка лет шестьдесяти, – подходит к председателю и говорит ему на мордовском языке:

– Вот что, Петька-ляляй, – это значило «дядя Петя», – запиши в нашу десятидворку, где гулять будут старушки, Гришу Хохла. Пусть с нами он праздник отмечает, а жена его, Наталка, в своей десятидворке пускай гуляет. Она нам не нужна. Да и гармониста дай нам повеселее.

Тогда председатель говорит, с улыбкой обращаясь ко мне:

– Как, Илюшка, отдадим Хохла Гришу на потеху старушкам?

Что я мог тогда сказать? Как председатель прикажет, так и будет. Счетовод Иван Васильевич только улыбается, сидит в своём кабинете.

– Ну ладно, – говорит председатель, – пусть будет по-вашему, так и запишем. Только вы смотрите, не задушите старика! Мне ведь отвечать придётся!

– Не бойся, Петька-ляляй, – отвечает тётя Паша. – Жив будет, напоим его как следует, повеселимся и всё тут.

С тем и ушли.

– И дадут же ему деру, – смеётся вослед председатель.

Подошёл праздник 8-е Марта. Все собираются по своим десятидворкам, а одинокие пожилые женщины собрались отдельно от молодёжи. Туда же к ним направился и дядя Гриша Хохол с гармонистом. Вот они пьют, гуляют, все угощают гармониста и дядю Гришу, а он им анекдоты рассказывает.

Дело доходит до песен и пляски. Поют песни и по-русски, и по-мордовски, а дядя Гриша запевает украинскую песню, женщины ему подпевают. Время подходит к обеду, все уже захмелели. Погода стоит тёплая, солнечная. Весёлые, они вываливаются на улицу с гармонью.

Женщины поют и пляшут, ведут Гришу, подпитого как следует, под ручку. Начинают друг друга валить на снег, в том числе свалят и Гришу, а сами по очереди приподнимут юбки и садятся ему на бороду. Так продолжается до тех пор, пока каждая из женщин не проделает этой процедуры. Смеху тут сколько! Соберутся туда на это зрелище и другие люди. А дядя Гриша Хохол кричит из-под юбки, задыхаясь:

– Раскушу, туды вашу мать! Разорву, сукины девки, що вам от мене треба?

А мордовки довольные этой потехой, продолжают свои действия с увлечением. Идут уже на повторный круг. Вот это номер! Зрители кричат, смеются. Когда все вдоволь натешатся, опять идут пьянствовать по своим местам. А дядя Гриша без всякой обиды идёт с ними под ручку да под гармошку песни поет.

Вот так и отмечался у нас в колхозе праздник 8-е Марта – со всякими шутками и развлечениями молодёжи и старушек. И никто не обижался – подшутили над ним женщины или нет. Ведь праздник-то женский, а в этот день всему надо покоряться. Потом мужики на конном дворе начнут трунить над дядей Гришей, а он хоть бы обиделся на это, говорит – нехай, мол, они провалятся  со своими шутками!

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Вся молодёжь, мужчины ушли на фронт. Остались в деревне женщины, старушки, старики и дети. Все праздники были отложены в сторону. Ушли на фронт и сыновья Маляренко. Старикам пришлось много работать, помогать фронту, стало уже не до веселья. Так они и возглавили всю работу в колхозе. Вскоре стали получать похоронки на сыновей, мужей, сражавшихся на фронте. Тяжесть войны легла на всех мрачным бременем.

 ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ

 В колхозе у нас проводились общие собрания колхозников по различным вопросам. Как правило, на собрании в президиум выбирали меня писарем-секретарём, ибо протокол собрания вести, как положено, ни кто не умел и не мог. В остальные члены президиума избирались заслуженные и старые колхозники.

Когда все члены президиума на местах, принимается повестка дня и устанавливается регламент. Колхозники сидят смирно, тихо, слушают.

Идет собрание. По первому вопросу слово предоставляется докладчику – председателю колхоза. В своем докладе он осветит ход дела по работе, остановится на недостатках. Заденет, бывало, кого-нибудь из нерадивых или лодырей, похвалит передовиков и так далее. Колхозники насторожатся, слушая доклад. Так председатель говорит около часа, а то и больше. 

Зато когда начинаются прения по докладу, то первой всегда выступает Марья Начаркина. В деревне женщин звали обычно по имени мужа – Поликаниха, Севостьяниха, Матвеиха и так далее. И вот Марья-патяй, Проня-баба, выходит на трибуну и первым долгом сделает замечание, что на трибуне нет графина с водой и стаканом. Я, как секретарь, быстро всё это исправляю.

Тогда Марья-Проня, довольная, наливает стакан воды, выпивает его и начинает своё выступление на мордовском ломаном языке.

– Я вам, товарищи, сейчас про всё расскажу, про все недостатки, которые творятся в колхозе.

Все слушают. Она же заставляет меня писать в протокол каждое слово.

– Про председателя скажу прямо: пьёшь каждый день! Работу не видишь! На тебя глядя, и все твои подчинённые в колхозе плохо работают. Вот так, товарищ председатель! Смотри строже, а то хуже будет!

Председатель и язык проглотил – правда ведь. Затем она пьёт ещё стакан воды и начинает водить глазами по народу. Стоп! Увидела бригадира и давай его чесать.

– Ну, Алёшка! Про тебя расскажу, как ты тоже пьянствуешь, а трудодни нам за работу не пишешь!

Бригадир прячется за спины колхозников. Сидит, молчит и слова сказать не может. А Марья-патяй своё – мол, всё расскажу! А сама по стакану пьёт воду из графина. Оборачивается ко мне и говорит:

– Ты, писарь, все положи на бумагу, что я говорю.

Затем взор её устремляется на заведующего фермой.

– Ага, Антошка! Ты что думаешь, что святой? Я про вашу ферму тоже расскажу, как доярки молоко с водой разводят, а ты не смотришь? Они думают на воде выйти в ударники?

Антошка тоже за спины людей. Грешен, видимо, не говорит и ни слова. Опять она наливает стакан воды и пьёт. Увидела Федю Вадясова, заведующего свинофермой, и давай на него дуть.

– Ты, Федя-ляляй, поросят продаёшь? Продаешь. А пишешь, что подохли. Это же нечестно, товарищи! А где дохлые поросята? Покажи их? Ты их пропиваешь. Вот так, товарищи колхозники! Мы работаем, а они творят, что знают.

А сама к графину с водой прикладывается и на меня приглядывается – все ли на бумагу записываю.

Следующим попадается ей Федя Дегтярёв, кладовщик.

– Ты, Федя-ляляй, кладовщик-обманщик. Про тебя много сказать надо, как ты хлеб воруешь? А пишешь на нас, колхозников; да еще и обвешиваешь, а всё себе да себе берёшь. Всё расскажу!

А сама всё пьёт из графина. Колхозники сидят в зале, слушают её и шепчутся между собой – ладно, пусть, мол, рассказывает. А тётка Марья и глазом не моргнёт, стоит на трибуне  и чешет всех подряд, не взирая на лица.

– Ну а теперь расскажу про вас, бабы! Вот Пашка! Ты ведь делегатка, а на работу не ходишь, всё в правлении больше сидишь. Думаешь, что начальник? Надо и в поле бывать. Вот Якушиха, Ефросинья Якушкина, на работу приходит к обеду. А где норма? Вот Маря-патяй, Семёнова Мария, она действительно ударник – снопы вяжет больше всех. И детей у неё куча, а работает добросовестно. Можно сказать и про Настю Вадяскину – тоже хороший работник…

Так она на собрании переберёт всех колхозников и колхозниц, хороших и плохих, говорит до тех пор, пока вода в графине не иссякнет. А потом заключает своё выступление:

– Вот, товарищи! Я всё сказала. Только ты, писарь, всё на бумагу положи, – с тем и уходит с трибуны.

После её выступления долго в зале стоит гул и хохот от её критики на всех и вся. Председатель собрания предоставляет слово следующему выступающему. А кто пойдёт оправдываться или дальше говорить, когда Проня-баба про всех уже подробно рассказала? Так на этом собрание колхозников и заканчивается.

Конечно, недостатков в колхозе было очень много. Председатель, бригадир, заведующие фермами и другие руководящие работники частенько пьянствовали. Люди то всё это видели, но сказать в глаза не хватало мужества. Боялись за будущее.

Вот тётка Марья – другое дело. Она была смелая колхозница: что увидит или услышит, узнает плохое, то на собрании всё выложит по порядку. Не терпела обмана, пьянства, мошенников и тунеядцев. Сама же в колхозе работала добросовестно.

 ЧЕРТ В ЛЕСУ

 Колхоз наш был небольшим – всего шестьдесят дворов; а земли в колхозе было много, и обрабатывать её не хватало рабочих рук.

Тогда правление колхоза решило привлекать рабочую силу из других колхозов в порядке переселения. Так, в своё время прибыло десять семей из деревни Павловки Макаровского района, две семьи из – деревни Казанковки Стерлитамакского района и три семьи прибыло из Мордовии – «со старины», как ее называли. Ибо сами коренные жители деревни Тавлинки были тоже из Мордовии, переселились в Башкирскую республику ещё в 1870 году.

Из Мордовии приехали Иневаткин Филипп, Начаркин Прокофий и Родионов Василий. Последнего звали в деревне просто: Родянь Вася. Работал Василий конюхом, а его жена Ульяна – в колхозе на разных работах. Мордовки носили свою национальную одежду – так называемый «пулай», длинную холщёвую белую рубаху, рукава и нагрудник которой были расшиты красным с чёрным мордовским национальным орнаментом. На голову они надевали кокошник, напоминающий два выпученных рога, накрытых черным платком. Подпоясывались поясом из шерстяных ниток с длинным хвостом – больше полметра. На ноги надевали лапти или ичиги.

Когда мордовки идут по улице в своем национальном костюме, то наши женщины, будучи уже обрусевшими, смотрят на них с удивлением.

Однажды приключилась такая история. Рано утром конюх Иван Цыганов пошёл в луга, чтобы оттуда привести лошадь и поехать за фуражом. Тем временем жена Васи Родянь, Ульяна, в национальном костюме пошла собирать в кустах хворост-сушняк на топку.

Собирает, напевая себе под нос мордовскую песенку. И надо же было Ивану Цыганову наскочить не неё. Он как увидел, что по лесу ходит человекообразный черт, так и ахнул! Даже уздечку из рук выпустил и давай бежать обратно на конный двор. Прибегает туда, запыхавшись, и кричит конюхам:

– В лесу видел черта с рогами и хвостом! Ходит  по лесу и мурлычет что-то под нос, а я как раз иду за лошадью. Он на меня, а я от него, даже и уздечку не знаю, где бросил с испугу. Какая тут уздечка, самому лишь бы живому уйти!

Конюхи смотрят на Ивана с удивлением, а он белее муки, слова не может вымолвить с испугу. Смеются над ним конюхи, а Иван весь дрожит: мол, идите и посмотрите сами, как ходит черт по лесу и всё тут.

– Теперь, чтобы я в такую рань один пошёл за лошадьми, – грозится, – нет уж, дудки! Идти вдвоём куда безопаснее.

Родянь Вася с улыбкой спрашивает Ивана:

– А какой он из себя, черт-то?

– Да где там было мне его разглядывать! Я только увидел рога да хвост и дунул домой..

– Иван, Иван! – утешает его Вася. – А ведь то баба моя была. Она, наверное, пошла в мордовском костюме собирать хворост. Вот ты её и спутал с чертом.

Через некоторое время Ульяна выходит из кустов с вязанкой хвороста. Иван как увидел её, так и присел.  Вот черт сам пришел! Конюха подняли смех, а Иван вытаращил глаза и дух перевести не может. Так Ульяна сделала переполох Ивану-конюху.

Когда всё дело утихло, Иван и говорит Родянь Васе:

– Давай теперь пойдём с тобой вместе искать уздечку в лесу и лошадь приведём, за фуражом надо ехать.

Так они вдвоём пошли за лошадью, нашли уздечку и вернулись на конный двор.

Потом Иван ещё долго не мог прийти в себя. Как же так, говорил он, может человек носить одежду, похожую на черта? Другие мордовки, приехавшие «со старины», не стали носить свою национальную одежду, а ходили в простой, как и все колхозницы.

Русский язык некоторое знали плохо, а старушки и совсем ничего не понимали по-русски. Хотя, например, мать Филиппа Иневаткина, старушка, была пень пнём, ничего не знала по-русски, а через год научилась немного говорить на русском языке, пусть и на ломаном.

Бывало, зимой мы, ребята, по вечерам приходили к Иневаткиным на посиделки. У них была дочь Дуняшка, наша сверстница. Сидим там. Девушки вяжут чулки или варежки, а мы с товарищами подсядем к бабке и начинаем её спрашивать:

– Скажи, бабушка, на «старине», в Мордовии, неужели все говорят только по-мордовски?

– Нет, - отвечает. – Молодёжь все по-русски знает и говорит, а мы старики – только по-мордовски. На своём языке. Так оно легче.

– Ну а как же в старину? – допытываемся мы. – Вы ведь на крещение ходили, в церкви молились. Разве поп у вас был тоже мордвин? И обедню служил на мордовском языке?

– Нет, ребята. Служба в церкви шла на русско-славянском языке, как и здесь, только мы ничего не понимали. А однажды у нас был такой случай.

И стала рассказывать.

– Однажды зимой в праздник шла очень большая и длинная обедня в церкви. Батюшка-то русский был, выйдет из алтаря, машет кадилом, и весь народ машет рукой, подражая ему. То есть, что батюшка делает, то и мы. Батюшка крестится – и мы тоже, он кланяется – и ему в ответ. И надо же было выпасть из кадильницы горящему угольку и попасть батюшке в валенок. Он начал трясти ногой – и весь народ в церкви тоже трясет ногой. А когда батюшке стало больно от горящего уголька, он снял валенок и давай из него выколачивать горящий уголь, то все в церкви тоже сняли по валенку и начали трясти им, подражая попу. Вот так мы и молились в старину, как говорится: и руками махали, и ногами дрягали. Теперь, конечно, всё по-другому, и попов не стало, и церковь закрыли, живём по-колхозному.

Нам очень было интересно расспрашивать и слушать старушку про старину.

– А вот был у нас и такой ещё случай.  У одного мордвина, Никиты, был сын Вася. Когда ему стало уже семь лет, отец повёл сына в церковь в первый раз. Вася, только зашёл в церковь, от удивления, от множества икон и света у него дух и захватило. Начал он спрашивать отца про всяких святых. Отец ему всё рассказал и показал на иконы – вот Спаситель, вот Божья Мать, вот Николай Чудотворец. Вася всё это запоминал. Больше всех ему понравился Николай Угодник.

Только отец в церкви захочет перекреститься, – продолжала бабушка рассказ, – только закинет руку на себя, а Вася хвать его за неё и спрашивает: тятяй, косо Николась – отец, где Николай Чудотворец? Он ему всё показывает – вон, мол, тёрань стоит, самый нарядный и есть Николась. Так и показывал сыну всю обедню, даже и ни разу не перекрестился. Только отец руку закинет и хочет перекреститься, а сын его хватает – где Николась? Отец ему снова показывает на икону Николая Чудотворца.

Обедня подошла к концу. Батюшка уже вынес крест, надо его целовать – и шабаш, обедня закончилась. Вот отец и сын подходят к кресту. Только отец хотел перекреститься и целовать крест, а Вася опять его за руку – где Николась? Отец со злостью уже отвечает сыну: «Вон где! Едрёна мать! Бестолковый парень, всю обедню не дал мне ни разу перекреститься». Вот так и сводил отец сына в церковь и показал ему всех святых…

читать дальше


Категория: Рассказы из жизни | Добавил: кузнец
Просмотров: 266 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: